Стоя на вершине горы Ловчен, ловлю себя на мысли, что мир безгранично огромен и одновременно ничтожно мал. За спиной серо-зеленой бугристой рябью уходит за горизонт бескрайний горный массив. Вызвав в памяти карту Балкан, представляю: воооон за той грядой начинается Албания, левее — граница с Сербией, ещё левее Босния закуривает «герцеговину». Под ногами — замысловатая «зю» Которской бухты, а прямо по курсу расстилается синь адриатических щей. Там, за бирюзовой лентой, невесть сколько веков итальянский сапог тщится запнуть в Испанию булыжник Сицилии.
Мир огромен, потому что обойти каждую его пядь не хватает одной человеческой жизни. Мир крохотен, потому что мы смогли его сжать до размера смартфона в кармане. А если так, то на кой чёрт нам вообще границы? «Мир так стар и мал, что делить его нет больше смысла»…
ФИЛИП
Раннее утро, стремительные сборы в большой автотур по Черногории. Филип, наш водитель и гид, пишет в мессенджер: «Накиньте рубашки, утром в горах прохладно».
Скажи мне кто-нибудь месяц назад, что я однажды подорвусь в шесть утра, да ещё и с энтузиазмом, я кинул бы в этого злого человека будильником.
Спускаемся на парковку, где нас встречает с радушной улыбкой Филип — чернявый мужчина нашего (сорок с копейками) возраста.
— Готовы? Тогда поехали, — сказал он на русском почти без акцента.
Ранее он иногда мне писал по-русски (хотя чаще общались на сербском), но я думал, что это элемент вежливости, и он просто пользуется гугл-переводчиком. Оказалось, что он вполне сносно шпрехает на нашенском. Но недостаточно хорошо, поэтому всю дорогу мы говорили на дичайшей смеси русского, английского и сербского (который к середине пути мы начали более-менее понимать).
— Я родился и пошёл в школу во времена Югославии, — ответил он на наш вопрос о владении языком. — Русский тогда был обязательным предметом и какое-то время оставался в школьной программе после распада страны. Учить его было несложно, всё-таки, родственные языки.
Туристический сектор для Филипа — побочная профессия, а если уж совсем по-русски говоря, калым. Основная деятельность нашего гида — полицейский инспектор. Причем работает он не в полиции коммуны (аналог наших районных отделов), а в государственной — читай, ГУ МВД Черногории. Мы, конечно, ожидали кого-нибудь из сферы культуры или образования. Да и, честно говоря, он сам больше смахивает на учителя общественных наук (его начитанность и некий интеллигентный такт подкрепляют это впечатление).
Выруливаем из Котора на начало витиеватого горного серпантина. Всё же какое-то время спотыкаемся о языковые барьеры, тем более некоторые из нас владеют английским на уровне хорошо забытой школьной программы.
— Ничего, — говорю, — скоро включится эффект Кузьмича.
— Хм, эффект Кузьмича, что это? — спрашивает Филип.
— Да есть один русский фильм…
— Аааа, «Посебности националног лова»*? — рассмеялся Филип. — Да, Кузьмич и финн, которые напились и начали друг друга понимать… Мне столько пить нельзя, я за рулём.
Пока поднимались на вершину Ловченского хребта, вспомнили, как первый день сожалели, что все оставили дома права, лишив себя возможностей каршеринга. Тут мы поняли, что для горных разъездов лучше довериться местным — как они вообще умудряются рразминуться на крутых поворотах узкого серпантина, тут нужны водительские навыки 99 уровня.
— Не страшно ехать? — спрашивает Филип.
— Не первый раз в горах, — отвечаем мы.
ГРОБНИЦА ПОСЛЕДНЕГО ИМПЕРАТОРА
Маршрут до вершины Ловчена сам по себе стоит того, чтобы оторвать ленивую задницу от уютного дивана в рань господню. Виды открываются шикарные. Однако изюминкой на макушке горы является главная черногорская достопримечательность — мавзолей, где упокоился правитель и духовный наставник всея черногорского народа Петр II Негош. Это центральная фигура новой истории страны.
Интересен сам факт, что его мавзолей расположен не на центральной площади Подгорицы, а вынесен на вершину горы — в этом есть свой сакральный смысл, исходящий из завещания Негоша.
Пётр Второй Петрович-Негош ныне едва ли не обожествлён. Он, кстати, был основоположником так называемой тиодальной системы правления, когда в руках одного лидера сосредоточена и светская, и духовная, и военная власть. Самодержавие как оно есть. Наверное, именно поэтому Негош сильно топил за сближение с Российской Империей, а она (империя) отвечала ему взаимностью. Кроме того, Пётр II Негош яростно боролся за независимость Черногории от Турции, попутно показал кукиш Австрии, прочертив перед их носами границы державы черногорской, и вообще активно развивал и поддерживал самобытность страны, которая за свою историю редко видывала независимость, но всегда могла до крови её отстаивать.
Ах, да, сакральный смысл. На смертном одре (а может, и ранее) он озвучил свою волю — после смерти лечь так, чтобы обозревать всю Черногорию. А вершина Ловчена — идеальный ракурс.
Однако после смерти Пётр Негош долгое время не мог упокоиться окончательно, рассказал нам Филип. Сначала его похоронили в Цетинском монастыре из опасений, что недовольные турки смогут запросто осквернить могилу. Через несколько лет останки последнего императора перенесли-таки на вершину Ловчена в специально отстроенную для этого часовню, но тут подоспела Первая Мировая война, и останки Негоша начали нервировать австрийцев. Часовню несколько раз накрыло артобстрелом (не с целью второй раз умертвить черногорского лидера, а дабы символически захватить Ловчен — знак независимости вечно от кого-то зависимых черногорцев). Останки Негоша снова укрыли в Цетинье, а потом вернули в заново отстроенную часовню.
Во Второй Мировой войне часовня хлебнула горюшка уже от итальянских фашистов. Где-то в 50-е годы прошлого века власти Югославии разобрали останки часовни и отгрохали Петру II Негошу фешенебельный мавзолей.
Сооружение и правда интересное. От парковки, где заканчивается серпантин, до вершины нужно ещё изрядно протопать по лестнице внутри тоннеля. Она выводит во внутренний двор мавзолея, где возведены два исполинских женских монумента — это символические мать и дочь Черногории.
Дальше — каменный зал, где восседает мраморный Пётр II Негош, а на его плечах чилит символ всех империй — орёл. Потолок зала отделан чистым золотом, на всё про всё ушло около двадцати килограммов драгметалла. Конечно, бюджет Югославии треснул бы по швам от такого расточительства, поэтому золото на косметическую отделку подарила Италия. Наверное, это был акт извинения за то, что когда-то разнесли часовенку…
Ярусом ниже (судя по всему, он высечен в скале) находится саркофаг с останками последнего императора. Кстати, черногорцы не стали издеваться над телом своего лидера мумификацией, под тяжёлой каменной плитой обычные бренные останки великого человека.
В окрестностях Ловчена есть и традиционные развлечения — от экстремальных спусков на тросе до более безопасной монорельсовой дороги по ущелью с эпичным выездом на панораму отрытого моря.
— Прокатитесь? — спросил наш гид.
— Шутишь, Фил?! —воскликнули мы с товарищем. — Конечно, хотим.
На лице Насти, нашей со-путешественницы, отразилось вселенское женское понимание, что первые пятьдесят лет — самые трудные в жизни любого мальчишки. Впрочем, по монорельсу она прокатилась с не меньшим энтузиазмом.
МАРШРУТ НОМЕР ДВА
— Итак, давайте утвердим маршрут, — сказал нам Филип, когда Ловчен был исхожен вдоль и поперёк. — Сейчас мы едем в город Цетинье, смотрим там достопримечательности, проедемся по колоритной сельской местности с заходом в уютный ресторанчик, где подают ягнятину под сачем, а затем самый большой маршрут до монастыря Острог. Пойдёт?
Маршрут был мгновенно подтвержден, тем более при упоминании ягнятины под сачем заурчало в животе (на завтрак мы успели вкинуть в себя по маленькому бутербродику). Но сначала мы должны были более плотно познакомиться с биографией последнего императора Петра Негоша и одним из главных религиозных артефактов христианского мира.
— Скажи, Фил, только честно, как в Черногории на самом деле относятся к россиянам? — спросил я нашего гида, пока мы добирались до Цетинье.
— Да в целом хорошо, — ответил он, немного удивившись неожиданному вопросу. — А почему ты спрашиваешь?
— Недавно были в ресторанчике «Добротский дворик», может, знаешь такой, — ответил я. — Официант, который нас обслуживал, как-то удивлённо сказал своему коллеге, что мы русские. Случайно услышали. Вот я и подумал, что не всё так ровно.
Филип задумчиво почесал затылок, глянул на мои шорты и видавшую виды футболку с логотипом метал-группы и спросил:
— А вы так и были в ресторане, по-походному одетые?
— Ну да.
— Вообще, россияне обычно наряжаются в ресторан, европейцы к этому относятся проще. Наверное, поэтому официант удивился, из-за стереотипов. Вообще, в новостях про Россию у нас следуют евросоюзовской повестке, но мало кто серьезно в Черногории к этому относится.
Филип мастерски разминулся на крутом повороте с длиннющим автобусом и спросил:
— А можно тогда тоже задам откровенный вопрос, Макс? У вас в России на самом деле такая жёсткая диктатура? Можешь не отвечать, конечно, если вопрос неудобный.
— Вопрос как вопрос, Фил, — ответил я. — Если вы тут думаете, что у нас кругом чекисты на «воронках» разъезжают и каждый день кого-нибудь вытаскивают из квартир в неизвестном и одностороннем направлении, то это полная хрень. Хотя, конечно, в настоящее время СМИ и публичное пространство в целом довольно жёстко цензурируются на законодательном уровне по наиболее острым государственным вопросам.
— Мария говорила, что ты журналист (Мария — наш общий друг, и именно она целенаправленно подталкивала меня в страну моей мечты, когда я ещё знать не знал, что это моя мечта, — прим. автора). — Вот ты не чувствуешь, что цензура — это плохо?
— Знаешь, именно как журналист я вижу, что этому явлению нельзя давать оценку «хорошо» или «плохо». Это — логично. И как журналист я знаю, что слово имеет силу и может наворотить много бед. Вообще, я убежденный демократ, но при этом понимаю, что у либеральных свобод тоже есть тёмная сторона. Что, на западе цензуры нет? У нас есть штрафы и даже уголовка. А в Европе и США — культура отмены, которая сильно напоминает преследование диссидентов в советские годы.
Какое-то время Филип молчал — то ли задумался, то ли сосредоточился на сложном участке серпантина.
— Из всех балканских народов вы сейчас, наверное, больше с сербами на одной волне, — нарушил он молчание. — Вас, всё-таки, связывают события новейшей истории, период войн во время распада Югославии. У черногорцев тоже есть теплая историческая память о России, но времен империи. Если говорить о настоящем, то впечатления о России у нас двоякие. Конечно, мы братские народы… Но с начала нулевых сюда хлынули русские бизнесмены, которые, инвестируя в недвижимость и другие отрасли, в том числе в лесную промышленность, отмывали свои деньги.
Мы проезжали крайне живописную местную деревеньку, которая прямо-таки просилась на съемки рекламы молочной продукции. Как выяснилось, это село Негуши, где родился последний император Черногории Пётр II. Его фамилия-псевдоним Негош, собственно, является реверансом в сторону малой родины.
По данным последней переписи, там проживает аж семнадцать (!) человек. Село известно хорошо сохранившейся древней традиционной архитектурой, с которой нам, увы, познакомиться не удалось в силу долготы и насыщенности маршрута. Немногочисленное население занимается таким же старинным производством аутентичных овечьих сыров и сырокопченых окороков, именуемых пршут. Их так и называют — негушский сыр и негушский пршут. А вот отведать эти народные гастрономические чудеса нам удалось не раз, офигительная вещь.
На горизонте показался город Цетинье, культурная столица Черногории. Именно здесь однажды обнаружили ценнейший артефакт христианского мира — десницу Иоанна Крестителя, которая считалась бесследно пропавшей. Здесь она хранится и по сей день вместе с фрагментом Креста Господня. Настоятель монастыря сначала не хотел открывать нам раку со святынями, справедливо заподозрив в нас полное отсутствие вероисповедания. Но в итоге всё же пустил к святая святых, так как узнал о нас одну сакраментальную вещь.
(продолжение следует).
Максим ПАНКОВ.
____
* — «Особенности национальной охоты» (серб.).
