Недавно каменский автор и исполнитель песен Алексей Павленко выступил в каменской библиотеке перед обширной аудиторией. До этого он проехал с концертами по всей стране, выступая на фестивалях живой авторской музыки, взял гран-при фестиваля «Боевая высота», победил во всероссийском конкурсе «Бессмертного полка». Его песни слушают в соцсетях миллионы. Они цепляют за живое. Такой должна быть музыка — оставлять ощущение бритвы, которой полоснули по душе.
Мы пригласили Алексея в редакцию, где произошел обстоятельный и необычный разговор. В нем есть очарования солдата, разочарования капиталиста, вечный поиск и вечное возвращение. В сущности, это обычный «биографический срез» с банальными вопросами. Вот только отвечал на них человек неординарный.
СТОИК
— Алексей Николаевич, мы с вами давно знакомы, и я замечаю, что вы с нашими краями спелись — буквально и фигурально. Я вот не помню — вы местный уроженец или судьбой в эти окраины заброшен? Простите, что «заехал» с банального вопроса.
— Ну, это обычный вопрос. Я местный, родился в Камне-на-Оби, здесь пошёл в детский садик, потом в школу. Сменил их, правда, несколько: начальные классы закончил в школе № 3, потом учился в одиннадцатой школе — сейчас мало кто её помнит, это было деревянное здание возле карьера, которое потом снесли. Помню, что учились в первую смену, но по домам с ребятами разбредались затемно: там фонарь горел, и под ним можно было играть в футбол допоздна. Сейчас вспоминаю — ведь как-то успевал учиться в обычной школе, в спортивной, в музыкалке.
— Получается, увлечение музыкой, сочинительство песен у вас родом из детства?
— Нет, писать я начал только во время службы в армии. Вёл что-то вроде дневников, делал разные записки со своими мыслями.
— Действительно, а что ещё делать солдату в свободные минуты досуга. Кстати, вы служили в середине 80-х, в разгаре — Афганский конфликт. Не было желания испытать себя там? Мне кажется, вы в молодости были человеком неспокойным — я в чисто пассионарном смысле.
— А я даже получил так называемую «команду 20-А». Отправился на юг Туркменистана, в город Теджен — это недалеко от границы с Ираном. Там была учебная дивизия 40-й армии, практически полный её состав готовили к отправке в Афганистан. Отслужил полгода, начались отправки тех ребят, которых призвали вместе со мной. И тут вызывает меня ротный и говорит: «товарищ курсант, я вас назначаю старшиной роты». Начал возмущаться, мол, так и так, товарищ командир, тут без меня куча дедов, почему я. А он так сурово отвечает: «Вы, товарищ курсант, устав плохо изучали? Что вы должны ответить на приказ командования? «Есть!» — говорю.
— Не обидно было?
— Да как тебе сказать… Меня потом обзывали старшиной китайской роты. Там 178 человек было, чуть ли не батальон. Я многих за ленту отправил — кто-то вернулся, кто-то нет. Конечно, тяжело было на сердце. Зато наша рота была лучшей в дивизии по физподготовке.
— Вымуштровали?
— Да знаешь, там, в основном, были либо местные, туркмены, либо из соседних республик, а народ они горячий. Бывало, только сядем в актовом зале подшивать воротнички под передачу «Время», а среди них уже потасовка зреет, табуретки по залу летят. В итоге все строятся и бегут кросс пять километров. Так и дисциплину подтягивал, и лёгкую атлетику.
— К разговору про банальности. Ну, знаете, говорят такую избитую фразу: где родился, там и пригодился. Я как раз недавно об этом думал. Главная проблема банальных фраз заключается в том, что ни одна из них до нас так и не достучалась, а мы часто прячем за заезженными сентенциями прозу жизни, которую не хотим признавать. К чему, собственно, клоню — я бы за этой фразой спрятал тот факт, что хотел уехать, но не смог. А вас что вернуло в Камень? Обстоятельства или желание?
— Быстро на этот вопрос ответить не получится. Начнем с того, что у меня было море возможностей обосноваться и жить далеко за пределами Алтая. Ещё до армии, в 1984 году, я окончил Институт инженеров водного транспорта и по распределению попал в Тобольск. Одну навигацию отработал на новом большом теплоходе смешанного плавания река-море. Только мы вооружились на новую навигацию, меня призвали в армию. Вот, а после срочной службы я ещё на офицерские курсы пошел в высшем танковом командном училище в Ташкенте. Получил старлея и решил с военной службой завязать. Вернулся в Тобольск, душа по флоту горит. Иду, смотрю на корабли на зимнем рейде, ностальгия рвет душу… И вдруг сзади хлопок по плечу. Поворачиваюсь — стоит мой капитан, с которым мы ходили ещё до моего призыва. Слово за слово, я опять устроился на теплоход.
— Так. Тобольск — прекрасный город. Белоснежный кремль, изгиб Иртыша… И не мегаполис, а уютный «стотысячник» с душевной архитектурой. Почему решили уехать?
— Я отработал ещё одну навигацию, и тут однажды радиограмма — отец умер. После похорон обосновался в Омске, проработал там пару лет… Всё было хорошо, но не Родина, понимаешь?
— Честно? Не особо. Я имею в виду, что обычно желание вернуться на малую родину посещает людей, которые испытали много, пожили долго — и хочется в тихую гавань. Мне кажется, молодому и в хорошем смысле амбициозному человеку место именно в гуще событий. Ну, или, по меньшей мере, на хорошей престижной работе.
— Я в Омске работал на базе отдыха на берегу Иртыша — это было солидное учреждение со своим прогулочным теплоходом. Всё, вроде бы, хорошо, но мне очень хотелось заниматься литературой. Всё остальное мне было не особо интересно.
— Вот это мне понятнее и ближе. Дома родные стены помогают?
— Наверное. Во всяком случае, когда позвали работать в каменском речфлоте, я сорвался и поехал. Сначала работал диспетчером, потом принял теплоход РТ-317 и на нем сколько-то лет отработал. А потом наступили времена, о которых ты уже помнишь — всё начало разваливаться. Пришлось как-то крутиться, зарабатывать, пока свободное время после смены.
ФИНАНСИСТ
— Многие считают, что физик никогда не станет лириком и наоборот — это что-то вроде двух взаимоисключающих ментальностей. Считаю эту концепцию спорной, но сейчас у меня тут в когнитиве диссонирует слегка. Вот вы были солдат, речфлотовец, поэт и писатель. Эти образы легко сочетаются, вам подходят вместе и по отдельности. Но вот коммерсант — это как бы в стороне, это особая организация личности. Вы один из первопроходцев вольного и временами безумного бизнеса 90-х в Камне-на-Оби. Не случалось ли такого, что вам приходилось продираться через какие-то внутренние барьеры?
— Знаешь, что для меня было самым сложным? Я по натуре своей такой человек, кто последнее отдаст, если кому-то нужно помочь. И такое часто бывало, чтобы я просто кому-то что-то безвозмездно отдавал. А теперь я должен что-то продавать в городе, где я знаю чуть ли не половину взрослого населения. То есть я теперь должен что-то дать, а взамен потребовать денег. Вот где была дикая ломка. Конечно, я сам себе внутри говорил: если я сейчас всё раздам, всё закончится, не начавшись. Первый-то опыт в коммерции у меня попроще был.
— В смысле, продавали товар только незнакомцам?
— Ну, что-то вроде того. Если помнишь, у нас баржи на Север щебень возили. Решил я попутно в контейнер картошку грузить — а что, сто тонн засыплешь, баржа всего на пару сантиметров просядет. Начал возить её в Нижневартовск, в Сургут.
— А не страшно было в такую даль с таким грузом ехать? Не приходилось на бандюганов нарываться?
— Помню, стояли в каком-то городке, я в гостинице ночевал. Вечером спускаюсь в ресторан, сижу ужинаю. И тут на улице, прямо возле гостиницы, разворачивается настоящий боевик — братва устроила перестрелку. Выстрелы, мат-перемат, у меня прямо над головой прошла шальная автоматная очередь. Ну, я пригнулся и дальше ем. Официантка с трудом меня из зала выгнала. А так, конечно, были наезды. Гранаты под ноги бросали. Ствол в лоб упирали. Меня, почему-то, в таких ситуациях смех начинал разбирать — наверное, от стресса, и это меня выручало.
— Ну ладно, кипеж 90-х вы пережили. Повозили товары челночными рейсами на рынок. Как вы пришли к идее создания основательного торгового предприятия? Это ведь уже чистая коммерция, без всякой романтики большой дороги — предполагаю, что она вас могла даже немного захватить тогда. Не тяжело было менять печатную машинку и блокнот с ручкой на арифмометр?
— Иногда меня посещает мысль, что в коммерции тоже есть элемент творчества. Может какая-то мысль осенить — и от неё всё завертится. Вот и я однажды подумал, что простой полиэтиленовый пакетик — это такая шутка, которая всем нужна, а их тогда не продавали в каждом магазине, как сейчас. В общем, сам соорудил станок с механизированным ножным приводом и начал их ляпать.
— В вас ещё и кулибин где-то зрел в глубине души…
— Ну, там не особо хитрый станок был. Но получалось делать всё ровно, с прочным швом. А потом понял, что выхлопа с этого особо нет. И решил, что проще покупать крупные партии таких же пакетов в Барнауле, где их ляпают на конвейерном производстве, и продавать здесь. Потом уже, когда появилось помещение на «оптовке», начали расширять ассортимент. Какое-то время даже игрушки возили. Помню, рядом с нами ребята работали, тоже игрушками торговали, и так получилось, что мы нашли хороших поставщиков и продавали дешевле. Было очень неловко перед ними, что цену им перебиваю. А с другой стороны, хотелось и людям подешевле продавать: вот человек придет, купит дешевле, чем обычно, денег сэкономит и сможет что-то ещё полезное купить. Ну, и рынок есть рынок.
— Вот примерно это я и имел в виду, когда говорил, что не вяжется с вами образ человека торговли. Сейчас вы это подтвердили. По крайней мере, на рынок вы смотрите под странным для коммерсанта углом.
— Странным в том плане, что я всегда задумывался — а не помешал ли я кому-то другому? Принесет ли мой бизнес кому-то благо? Вот я сейчас считаю, Макс, что капитализм — это тупиковый путь развития человечества. Не знаю, согласишься ли ты со мной.
— Отчасти. Ну или соглашусь с маленькой оговоркой — эффективную альтернативу рыночной экономике пока не придумали. Помните, как говорил Черчилль: демократия — худшая из форм правления, хуже только все остальные.
— Я сейчас вспоминаю, что лет до 25 примерно был уверен, что знаю всё на свете и что знаю, как сделать правильно. А сейчас я знаю, что вообще ничего не знаю.
ТИТАН
— Вот слова не мальчика, но Сократа. Вообще, это признак умного человека, когда он говорит «я ничего не знаю». Считают, что знают всё, только дети и идиоты. Хорошо, настал день, когда вы отошли от дел полностью, вверив бразды правления сыну. Антону, кстати, не забудьте передать привет. Что вас на это подвигло — вот этот внутренний конфликт? Неприятие капитализма стало сильнее необходимости им заниматься?
— Я же говорю, что ничего не знаю. Так и здесь. Какое-то время я считал, что заниматься бизнесом — это очень круто, это такое же творчество, такая же самореализация. Но попутно я начал осознавать, что становлюсь другим. Ну и вообще, раньше, в советские времена, мы были другими. Ни хрена ни у кого не было, а жили дружно, шумно, весело. Сейчас капитализм, у людей все есть — кроме того дружного веселого времени. В старину люди всегда общинами жили, и это был не просто уклад, а нечто большее. А сейчас, в эпоху частной собственности, мы все замкнулись в своих раковинах, ходим в них и изредка сталкиваемся друг с другом панцирями.
— Так что для вас уход из бизнеса? Попытка остановить мгновение и увидеть, что оно прекрасно?
— Да, поковыряться в огородике — это прекрасно. Больше времени уделять творчеству — тоже. Ну и признаюсь, я не совсем отошел от мира финансов, иногда играю на фондовых биржах. Правда, сейчас это делать практически невозможно.
— Предлагаю именно здесь провести черту между Алексеем Павленко — коммерсантом и Алексеем Павленко — музыкантом, поэтом, писателем. Как вы вернулись к литературному творчеству? Был ли какой-то определенный импульс?
— Это интересный момент, до сих пор иногда вспоминаю. Помню, собрались осенью с женой отдохнуть в Сочи, а я говорю ей, мол, так и так, ты пока лети, а я тут на огороде уберусь — и через недельку к тебе. И вот сижу поздно вечером дома, одному немного непривычно. Вдруг в соседней комнате какой-то шум. Смотрю — стопка бумаг завалилась, и часть высыпалась из шкафа. А сверху лежит моя старая рукопись повести «Живи, страждущая», ну или по второму названию «Реквием по умирающей стране». Я её ещё в конце 80-х написал. Я уже забыл про неё, а тут открыл и начал читать. Потом как дал себе по лбу — балбес, чем всю жизнь занимался! На следующий день родилась песня «Поднимайтесь, люди!».
— Это та самая песня, с которой вы проехались по доброй половине российских фестивалей? Просто интересно, вы давно музыкой не занимались, а тут раз — и хит.
— Ну, я сначала сам на неё хорошенько посмотрел. Вижу, потенциал есть. А что с ней делать — понятия не имею. Обратился к Светлане Толстоконевой из ДШИ, и она дала мне координаты одного талантливого композитора из Томска, который сделал для песни аранжировку.
— Как произошел момент продвижения вашего творчества в массы? Честно говоря, на музыкального продюсера вы похожи ещё меньше, чем на капиталиста.
— Начнем с того, что у меня даже задней мысли не было извлекать из моих песен прибыль. Просто я почувствовал, что какая-то аудитория у меня должна быть — потому что эти песни, возможно, кому-то нужны. А меня сроду не было в соцсетях. Зачем мне это, я на пенсию ушел, купаюсь себе в речке, копаюсь в огороде. Пришлось регистрироваться в соцсетях, в том числе в ютубе. Меня там, кстати, заблокировали — я враг для них, ну и хрен с ними. Особо надежд не питал. Думал, ну кто-то послушает, кому-то понравится, кто-то о чем-то задумается… А тут как-то внезапно раз — и миллион просмотров. Да ещё и в комментариях пишут, мол, почему давно новых песен не выкладываешь.
— Как вы на большой сцене в итоге оказались?
— Да тоже случайно получилось, можно сказать. Как-то мне позвонил Андрей Артамонов и предложил создать творческое объединение людей, которые пишут песни. Можно будет совместно организовывать концерты. Я вообще за любой кипеж, если дело доброе. И вот мы примерно год назад дали волонтерский концерт, собрали тысяч семьдесят рублей для ребят на фронте. Андрей классный звукарь, прекрасный музыкант, и я у него многого нахватался. Он мне в плане творчества очень помог. Потом мы вместе съездили на фестиваль «Песни иткульского лета». Там было около двухсот композиторов, все именитые. Тоже полезный опыт.
— А как насчет изнанки шоу-бизнеса? Не пришлось выдерживать натиск медных труб?
— Когда мне было лет 25, я немного поездил по рок-фестивалям, выступал вместе с «Белым Камнем», правда, в разных отделениях. Сейчас, конечно, уже немного смешно от того, что мы собирались и орали на сцене, как балбесы. А чего орёшь, если от выпитого портвейна уже толком не помнишь, кто ты есть. Сейчас я вернулся в музыку с совершенно другим посылом. Это осознанное возращение, зрелое. И вообще, перед этим я пошел в военкомат — сам понимаешь, с какой целью. Меня там развернули, конечно. А у меня мысль — чем-то же я могу помочь?! И когда читаешь отзывы, в которых люди тебя искренне благодарят за творчество, понимаешь, что всё это не зря.
ОПЛОТ
— Не зря — что?
— Борьба за души человеческие, особенно молодые. Наверное, сильно громко звучит, но когда я только начал снова заниматься музыкой, попытался изучить, что это за лейблы, агрегаторы и прочее. Заодно посмотрел, что сейчас слушает молодежь. И вот эти каналы, где по 20-30 миллионов подписчиков — я бы это назвал духовной порнографией. Это же всё на таких низменных примитивных инстинктах, это откровенная гадость. И я понимаю, что мы проигрываем сегодня, потому что молодежь в массе своей потеряла что-то светлое, нравственное, человеческое. Надеюсь, проиграна только битва, а не вся война.
— Если верить Андрею Белому, то кризис культуры — это вечное возвращение. Если впереди тупик, значит, всё будет возвращаться, перевоплощаясь.
— Ну, допустим. Отвлечемся от музыки, возьмем кино. Кто сейчас снимет второе «Освобождение»? Кто снимет «Судьбу человека»? Никто. Вроде, у кинематографа деньги появились, спецэффекты есть современные, картинку красивую научились лепить. Но это не искусство.
— Как-то случайно листал телеканалы и наткнулся на современный фильм про Великую Отечественную войну. Там девушка с ботоксными губищами и накладными ресницами ползла то ли в ближайший блиндаж, то ли к своему пластическому хирургу. Вспомнилась тогда строчка из Летова: «пластмассовый мир победил». Ну, ладно, допустим, как раз сейчас мы все с размаху заехали лицом в стену культурного тупика, до разворота к истокам ещё далеко, надо сначала сопли подтереть.
— В одной моей песне есть строчки: «Комбат был смелым мужиком — в кино их тыщи. Но те пропахли коньяком, а он кровищей». Мне кажется, пока в искусство не вернется искренность, десятки миллионов просмотров будут набирать пустые ролики. Раньше у молодежи было клиповое мышление, а сейчас оно ещё сильнее урезалось до полутораминутных нарезок. Но я в музыку пришел с серьезными задачами и буду этим заниматься, пока на наши концерты приходит хотя бы один зритель. А может, и без зрителей буду.
— Я так понимаю, у вас сейчас цикл военных песен, в том числе посвященных СВО?
— Я бы не сказал, что это цикл. Некоторые свои старые тексты я решил восстановить и записать — это «Здравствуй, мама» и «Возвращусь когда домой». Да, они идут как военные песни. Не так давно я начал сочинять музыку к текстам, которые нахожу в интернете. Однажды наткнулся на одно пронзительное стихотворение, и буквально с первых строчек начала зарождаться мелодия. Вот я пропел слова «Над Донбассом небо жаркое, синее… Жить да жить бы, только передо мной — низкий бруствер, ветерок меж осинами и противник, вставший серой стеной…» Вот я записываю это на диктофон. Затем отыскал автора стихотворения — им оказался известный военкор Альгис Микулькис. Написал ему письмо, приложил запись, а ответа всё нет и нет. А мне так сильно текст в душу запал, что я сижу и уснуть не могу. И вдруг в 3 часа ночи звонит Альгис. Говорит: «Я страшно извиняюсь, у вас там уже глубокая ночь… Но я не мог раньше, я ревел». И рассказал, что стихотворение написано на основе реальной истории. Парень с позывным «Турбо» попал в окружение, все его товарищи погибли, а сам он наступил на «Лепесток» и получил серьезное ранение ноги. Стихотворение заканчивается строками: «С позиции своей не уйду». А в реальной истории командир роты с позывным «Дизель» поехал за ним на квадроцикле, который на полпути сдох. Он ползком добрался до раненного «Турбо», также ползком на себе утащил к своим. А потом «Дизель» погиб от пули снайпера. Альгис потом мне ещё одно свое стихотворение отправил, чтобы я сочинил музыку. Я пытался объяснить, что не композитор, а так, любитель. Но он настоял.
— С какими авторами вы ещё работали?
— Как-то попались мне стихи поэтессы Ирины Мацегуры. Они у неё такие мужицкие, железобетонные. Одно из её стихотворений, к которому я сочинил музыку — это «Димка», я её уже на нескольких концентрах спел. Интересно, что она тоже основана на реальных событиях — некий пятилетний мальчик Дима из Донбасса написал письмо Деду Морозу. И он сильно переживает за него. В песне это звучит так: «Если полетишь ты на санях летучих, то лети повыше, над высокой тучей. Попотеть придется? Потерпи, бывает. Но зато у солнца бомбы не летают». Помню, выступал перед студентами, пел эту песню. Потом говорю: вот видите, мальчику пять лет, а он уже взрослый. Потому что переживает, потому что чувствует ответственность — за себя, за детей, за родителей, за близких.
— И за Деда Мороза.
— Да, и за него. Это делает пятилетнего ребенка маленьким взрослым человечком. Некоторые до 80 лет доживают и остаются детьми.
Максим ПАНКОВ.
