Что мы знаем друг о друге в рамках той обыденности, которая связывает отношениями на работе, по месту жительства или ни к чему не обязывающего знакомства? Можно всю жизнь оставаться в добрых приятельских отношениях, однако, далеко не каждый (и не каждого) доверчиво впустят в святая святых своей души, туда, где бережно хранится глубоко личное, сокровенное.
В силу своей профессии мне, журналисту, люди часто доверяют свои тайны, разрешая побывать за той гранью, куда посторонним вход воспрещен — за кулисы их поверхностного жизнетечения. И всякий раз я испытываю огромное чувство ответственности перед той обнаженной доверчивостью, которую оказывают мне мои собеседники. И всякий раз не перестаю испытывать чувство потрясения, когда вдруг открываю в человеке с самой, казалось бы, неприметной внешностью, самой заурядной биографией что-то необычное, удивительно яркое, глубокое.
С позволения одного из таких респондентов сегодня я раскрою его семейную тайну, не один десяток лет хранимую в страхе разоблачения…
Имя Василия Лаптева мало о чем говорит окружающим его людям. Живет себе, да и живет человек, ничем особо не отличаясь. Не лучше, и не хуже других. Казалось бы, ничего особенного…
Если спросить, например, у его соседей по многоквартирному дому, они, скорее всего, скажут примерно так: «Ну, вроде, работает где-то, поскольку каждое утро, кроме субботы и воскресения, в одно и то же время куда-то уходит, уезжает ли на маршрутном автобусе, и так же, в одно и то же время, возвращается домой.
Семья его – супруга и двое детей, ведет довольно замкнутый образ жизни, ни с кем из соседей близких отношений не поддерживает, видимо, чувствуя себя в семейной обстановке стандартной квартирки более уютно и комфортно, чем в обществе посторонних людей. Хотя так уж откровенно людей не чураются, при встрече с теми, кто живет с ними в одном подъезде, здороваются, но не более того…»
Коллеги по работе тоже пожмут плечами: «Человек как человек… Ничего особенного. Молчун. Лишний раз рот не откроет, спросишь – ответит, не спросишь – так и будет целую смену молча делать свое дело. Трудится неплохо, наряды выполняет, от работы не отлынивает, не прогуливает. А что у него там, внутри, — так он нам душу свою настежь не распахивает».
Как видим, обращала на себя людское внимание лишь немногословность и замкнутость Василия. Так этому люди, знакомые с ним, находили вполне логичное объяснение: он заикался. И если для кого-то поболтать о том, о сем было в радость, то ему было явно в тягость. Но Василия принимали таким, какой он есть – мужик он работящий, спокойный, добрый, правда, очень уж обидчивый: чуть что не так – у него сразу на глаза слезы наворачиваются и он как бы уходил, прятался вовнутрь самого себя, надолго замыкался. Даже годы утекающей, как песок сквозь пальцы, жизни не изменили этой его особенности, таким он был и оставался всегда: каким-то очень уж не по-мужски ранимым.
Все началось с войны. И хотя закончилась она уже почти восемь десятков лет назад, в роду Лаптевых будут проклинать ее еще не одно поколение, пока не сотрется, не затеряется последняя ниточка-памятка. Как наяву, проплывают перед глазами Василия накрепко врезавшиеся в душу картинки из детства.
Вот его отец… Редко-редко, лишь будучи в крепком подпитии, бередил тот увязнувшую глубоко в сердце занозу. Плакал скупыми мужскими слезами и, тяжело роняя рано поседевшую голову на столешницу, спрашивал всегда одно и то же то-ли у Судьбы своей, то-ли у самого Всевышнего: «За что? До каких пор?» Широко раскрытыми глазами, боясь подойти ближе, смотрел Вася на сгорбленную фигуру отца, и сердце ребенка холодело и замирало от непонятного страха.
Мать Васи в таких случаях бросала все свои дела и принималась тихонько, ласково успокаивать мужа. Из обрывков родительских фраз до маленького Васи постепенно, с годами, доходил смысл семейной трагедии. Сначала своим детским умом он не мог до конца осознать суть того, что беспокоило отца. Но уже довлело над ним нечто такое, чего надо было непременно бояться и стыдиться, о чем лучше молчать. Понадобились годы, чтобы повзрослевший Василий узнал, что его отец — предатель Родины, а сам он — незаконнорожденное в концлагере дитя, плод случайной, грешной связи беглого пленного и молоденькой девушки, батрачившей на немцев.
Из четверых ребятишек, подрастающих в семье Лаптевых, старшенького Васю родители любили особенно. Нет-нет, да прижмет его, бывало, к себе отец, с неумелой нежностью погладит сильной, шершавой ладонью по детской головке, глубоко вздохнет и тихо обронит: «Сынок, сынок, и как только ты выжил? До чего же тяжело ты нам с мамкой достался, не приведи Господь… Счастье твое, что не помнишь ничего… А вот нам-то с матерью каково эту незаживающую рану на сердце всю жизнь носить? Бедная ты моя кровиночка…» Мать хоть и не была внешне с Васей ласковее, чем с другими детьми, но при взгляде на старшенького ее глаза неизменно наполнялись тревогой, жалостью и любовью. Она старалась подсунуть ему лучший кусочек за небогатым столом, не так сильно загружала работой.
До войны мать Васи жила в одном из приграничных сел под Брестом, почти на польской стороне, и в первые же дни войны попала в число тех, кого немцы угнали в рабство в Германию. Там молодая, здоровая, крепко сбитая девушка-крестьянка приглянулась зажиточному немцу, и он отобрал ее из толпы пленных для работы на скотном дворе своего хутора. За кусок хлеба ей приходилось выполнять всю грязную, тяжелую работу по хозяйству с раннего утра до глубокой ночи. Однако эта участь была все же лучше, чем мученические пытки или смерть в концлагере. И девушка смирилась, обреченно снося все выпавшие на ее долю испытания, не подозревая, что это – еще не самое страшное из того, что ей суждено пережить.
А отец Василия родился в Алтайском крае ровно за двадцать лет до начала Великой Отечественной. Когда фашисты вероломно напали на Советский Союз, он сразу же был призван в ряды защитников Родины. Служить попал в армию генерала Власова, сдавшего ее впоследствии врагу. Подробности предательства в семье Лаптевых никогда не обсуждались — не то это было время, и не та тема, чтобы упоминать о ней вслух. Да и вряд ли сам солдат Лаптев об этом что-то толком знал. Принимая решения, генералы, как известно, с рядовыми не советовались, разрешения ни у кого не спрашивали. Он просто разделил незавидную участь изменников Родины, выполняя приказ. Черным клеймом легло генеральское решение на биографии тысяч людей, в испуге вздрагивающих всю оставшуюся жизнь от одного-единственного слова «предатель».
В Австрии Васин отец сделал первую попытку бежать из позорного плена. Его поймали. Поблагодарив в душе Бога за то, что его сразу же не расстреляли, он вскоре совершил второй побег. На этот раз все, казалось, сопутствовало успеху: с невероятными трудностями голодному, оборванному русскому солдату удавалось шаг за шагом, метр за метром все дальше и дальше продвигаться прочь от лагеря для военнопленных. Но то, что он по-прежнему находился на вражеской территории, могло в любой момент все его усилия свести на нет и заставляло быть крайне осторожным. Шел он только ночью, пугаясь каждого куста и даже собственной тени, замирая от звука человеческой речи.
Однажды на его пути попался одинокий хутор. Донельзя изможденный и голодный, он решился рискнуть добыть здесь хоть что-нибудь из съестного. Некоторое время приглядывался беглый солдат к жизни на хуторе и к его обитателям, но в конце-концов голод пересилил страх и с наступлением темноты он прокрался во двор, спрятался на сеновале, и еще целые сутки просидел там, не решаясь даже высунуть носа, и не зная, что предпринять. Все решила случайность.
Когда день уже клонился к закату, мимо сарая пробегала девушка. Нечаянно больно ударившись о край сенокосилки, она непроизвольно на чистейшем русском языке вскрикнула: «Ой, мама!» Солдат от неожиданности чуть с чердака не выпал. Это была не просто удача — это было чудо!
Тихонько, чтобы не спугнуть ее, он подал голос, больше всего на свете опасаясь, что незнакомка закричит, взбудоражит весь дом и выдаст его. Но она тоже замерла, в свою очередь боясь поверить в услышанное. Заглушая стук собственного сердца, солдат торопливо прошептал: «Не бойся меня. Я — русский солдат. Я бежал из плена. Очень хочу есть…» Девушка напряженно вслушивалась в торопливый шепот и не трогалась с места. Трудно было понять, как поведет она себя дальше. Вдруг с крыльца дома раздался резкий женский окрик на немецком языке. Девушка растерянно повернула голову в ту сторону и торопливо зашагала во флигель, на ходу потирая ушибленную ногу. В изнеможении солдат откинулся на сено. Лоб его покрылся испариной, руки дрожали, во рту пересохло. Он понимал: жизнь его повисла на волоске.
Глубокой ночью, когда он потерял уже всякую надежду и ушел даже страх, вдруг тихо скрипнули лестничные перекладины. «Эй, где ты там?.. Ты здесь?..», — тревожно и выжидающе раздался тихий женский голос в кромешной тьме. «Здесь я, здесь.», — отозвался он торопливо, подавшись навстречу. Наткнулся на протянутые руки, в них нащупал — о, чудо! — кусок хлеба. «Кто ты? Как здесь оказался?» — напряженно спросила темноту незнакомка. Он, давясь куском, снова повторил то, что сказал накануне. В свою очередь спросил: «Ты — русская? Сама-то как здесь оказалась?»
Она в нескольких словах рассказала о себе и заторопилась: долго разговаривать было некогда и опасно, ее могли хватиться, и, если бы в полночь обнаружили здесь, с беглым солдатом, это могло стоить жизни обоим. На прощание пообещала помочь ему. Уходя, предупредила: у хозяина часто гостят приятели, пьют, развлекаются, не обнаружил бы его кто ненароком.
Две недели прятался беглый солдат на сеновале. Девушка ежедневно приносила ему еду. Она не говорила, а он не спрашивал – то ли своим пайком она делилась с ним, или что-то удавалось украсть на кухне. Поначалу еда доставляла беглецу не столько удовлетворения и пользы, сколько страданий. Много дней не видевший даже крошки хлеба, солдатик и с той скудной пищи, что приносила ему его спасительница, вдруг начал пухнуть. Когда же он немного окреп, уже другое препятствие мешало ему уйти с хутора: неожиданно вспыхнувшая привязанность к девушке. Презрев все условия и обстоятельства, молодые люди, истосковавшиеся по любви и ласке, связанные общей бедой и чувством сострадания друг к другу, одной из коротких теплых майских ночей сблизились… Безоглядно. Безотчетно. Забыв о войне, о чужбине, о смертельной опасности и завтрашнем дне.
«Жди меня. Кончится война — я заберу тебя отсюда. Я найду тебя, где бы ты ни была. Мы уедем с тобой ко мне на родину, в Сибирь», — прошептал на прощание солдат, исступленно целуя глаза, волосы, губы любимой. Крепко обнял, на мгновение замер и… растворился в ночи.
Его поймали почти сразу же. Как и в первый раз, особо не церемонились, избили до полусмерти и прямо при нем начали вслух обсуждать: стоит ли возиться с этой русской свиньей, не проще ли, вместо того, чтобы отправить в концлагерь, пристрелить его на месте? Судьба и в этот раз отвела от него пулю, но уготовила тяжкую участь: снова концлагерь, немыслимые издевательства, мучительные испытания холодом и голодом.
Однажды он увидел и подобрал с земли оброненную кем-то тоненькую кожуру от картошки, попытался незаметно сунуть ее в карман, чтобы потом тайком съесть. Полицай (из украинцев) увидел – жестоко, на глазах у других, как показательный пример, избил до полусмерти дубинкой. Едва поджили сломанные ребра, он снова бежал…
А она в это время со все возрастающим ужасом смотрела на свой неумолимо выпирающий живот, и отчаянию ее не было предела. Когда беременность уже невозможно было скрывать, приготовилась к худшему. И оно случилось: взбешенный хозяин жестокими побоями вытряс из нее признание, и как только узнал, что отец ребенка — беглый русский солдат, тотчас сдал ее в концлагерь. Там, в Освенциме, через непродолжительное время, в январе 1943 года и родился Вася Лаптев.
Когда малышу исполнился месяц, у пленниц, имеющих детей, начали их отбирать. Обезумевшим от ужаса матерям объясняли: детей отправят в специальный приют, где им будет сытно и тепло, где их будут лечить и воспитывать. Но женщины в страхе прижимали к себе слабенькие, обтянутые кожей детские скелетики: по лагерю пополз леденящий душу слух, что детей забирают для страшных медицинских экспериментов. От слов немцы очень скоро перешли к более решительным действиям: ребятишек просто бесцеремонно вырывали из материнских рук, и тех, и других «успокаивая» дубинками.
Однажды немецкий офицер в сопровождении охраны вошел в барак, где жили вместе с сотнями других пленников новорожденный Васятка с матерью. Молодая женщина, не помня себя от горя и страха, отчаянно взмолилась всем святым и с плачем кинулась немцам в ноги. Впоследствии, всю свою жизнь, она сама не могла без слез вспоминать об этом. Скупо, дрожа губами, рассказывала потом мужу, как целовала сапоги у немецких солдат, ползала у них в ногах, волосы на себе рвала, умоляя оставить ей крошку сына. То ли Господь внял ее молитвам, то ли немца все-таки тронуло ее безумное горе и отчаяние: но на лице офицера не отразилось ничего, когда он, немного задержавшись возле нее, прошел мимо, к другим детям. Четырехнедельный Вася остался с матерью.
Как удавалось ей сохранить его при себе оставшиеся два года, что они пробыли в лагере, одному Богу известно. Потом уже он узнал от нее, как кормила она его жеваным сеном, прятала, привязывая под нары, под потолком. Все это время женщина неистово надеялась выжить и горячо мечтала о встрече с отцом ребенка. Ведь он обещал разыскать ее. И он ее нашел!
Его третий побег из плена оказался удачнее предыдущих. На этот раз он не только спасся: несколько месяцев скитаний вывели его к своим. Конец войны застал Васиного отца в партизанском отряде. Трудно подобрать слова, которые бы передали то волнение и нахлынувшие чувства, когда он после долгих мытарств, все-таки разыскал свою любимую — свою спасительницу, свою Судьбу, мать своего ребенка. Как величайшую драгоценность, как символ любви, верности и мужества, подала она ему в дрожащие от волнения ладони сохраненного всеми правдами и неправдами их маленького сына…
Обосноваться молодые решили в Белоруссии, у дальних родственников жены. Там же начали и хлопотать о документах на ребенка. Сказать о себе истину было небезопасно — в сталинские времена употреблять в своей биографии слова «плен», «концлагерь» было подобно смертному приговору – пришлось схитрить: придумали историю. Так в метриках Васи Лаптева появилась фиктивная запись: «Место рождения — Белоруссия, Минская область, Вилейский район, деревня Латынино. Время рождения — 15 июля 1943 года». С тех пор Василий Лаптев дважды отмечает день рождения.
Казалось, жизнь начала налаживаться. Супруги Лаптевы жили дружно, любили друг друга. Один за другим на свет появились у них еще трое детей. Вскоре Васиного отца избрали председателем колхоза. Из этого времени Вася хорошо запомнил вороного выездного жеребца, сильные отцовские руки, сажающие его в председательскую коляску-ходовку, и пасеку, куда они с отцом часто приезжали. Красивого, сильного жеребца отец привязывал к толстому бревну, пасечник подносил отцу ковш свежего, душистого меда, Васе нарезал толстые, вкусные куски пчелиных сот.
Однажды жеребец отвязался и убежал в согру, в болото. Двое суток искал его отец Васи – тот же как сквозь землю провалился! А на третий день пришли на председательское подворье суровые люди в гимнастерках и галифе, описали имущество, забрали корову, телку, даже кур. И пополз по деревне гаденький слушок: председатель-то, мол, в плену, говорят, был, ненадежный, не зря ли доверили ему хозяйство колхозное, не вредитель ли? Не нарочно ли жеребца сгубил?..
Не зря говорят — шила в мешке не утаишь, стали мужики промеж себя все чаще и откровеннее об этом поговаривать. Сталин был тогда еще жив, при нем разговоры на эту тему могли оказаться роковыми. Без долгих расследований глава семейства Лаптевых в два счета схлопотал бы срок в лагере, ссылку или расстрел. Схватился он за голову, лицом почернел, и все только одно повторял: «Ну, все… смерть моя пришла, на этот раз не открутиться…» С председателей его сняли, скотину увели, жена и четверо детей голодными и испуганными глазами смотрят — что делать? Как жить?
После недолгих раздумий решил ехать в Сибирь. Закрепились в в небольшой деревеньке Березовка. Раньше в этой деревне была организована ширпотребовская артель — метлы вязали, черенки к ним изготавливали. Работенка не ахти какая, но куском хлеба семью обеспечить вполне могла. А главное — тут, в глухой сибирской деревушке, сотрудникам НКВД и в голову бы не пришло его искать. Взяли молодую семейную пару на работу в артель и определили на жительство без особых вопросов и расспросов.
Зато тут же хватились искать беглеца на старом месте, однако скоро все замялось. На место Васиного отца поставили председателем его кума, а тот по-родственному посодействовал закрытию дела. Да и злополучный жеребец через несколько дней нашелся. Люди обратили внимание на то, что в одном месте на болоте сороки кружат и кружат. День галдят, два, три… Решили глянуть, что там такое? Оказалось, падаль почуяли: от жеребца уже одна голова на поверхности оставалась, да и та лишь за счет оглобли на плаву держалась.
Сбежалась вся деревня, согнали лошадей, подцепили. Кое-как из трясины коня вытащили. А у того душа в чем только и держалась — отощал, обессилел, ноги подкашиваются, шею, зажатую хомутом парализовало. Ветеринар рукой махнул обреченно: «Никуда этот конь уже не годится, даже на мясо. Прикончить его, чтобы не мучился, поскорее, и дело с концом». Так и сделали. Жеребца зарезали, но то, что он все-таки нашелся, вины с бывшего председателя не сняло.
После смерти Сталина отец Васи духом немного воспрял: вроде как камень с души свалился — не надо было уже вздрагивать от каждого стука в окошко, замирать от вида незнакомого человека, думая, не за тобой ли пришли? Но, видно, крепко въелся страх в истерзанную душу, так до самого своего последнего смертного часа и не было дано ему расправить искалеченные крылья. Медленно, постепенно отучался он бояться возмездия Родины. А когда годы согнули в дугу, и прошел страх перед тюремным заключением, пришел другой страх — страх осуждения и презрения тех, среди которых жил и работал. Так в могилу с собой свою пожизненную вину и унес.
То ли с генами передалось это тяжелое чувство виноватости Василию, то ли уж воспитан он был в этой атмосфере страха и по-иному уже просто не мог… Уж ему-то бы жить, да ни о чем не тужить: в чем его вина? Дети за отцов не отвечают. Таким, как он, жертвам фашизма, сейчас наоборот государство, как может, материально и морально помогает, сочувствует, и немцы стараются компенсировать былую агрессивность и жестокость своей страны-захватчицы.
Но бывший малолетний узник концлагеря Василий Лаптев по самому больному вопросу его жизни долгое время никуда обращаться не решался: не хотелось тревожить боль и страх, которые за долгие годы жизни так и не улеглись в глубину души на покой и забвение.
Потом, когда матери с отцом уже не стало, ему захотелось восстановить их доброе имя. По настоянию своей супруги он обратился в одну инстанцию, в другую, в третью, а когда пришел на его запрос в архив очередной ответ с лаконичной фразой «списки не сохранены», понял Василий: безнадежное он затеял дело — концлагерь справок не выдает и свидетелей для подтверждения личности своих жертв не оставляет.
И отступился Василий Лаптев от этой затеи. Не захотел больше тратить нервы, усилия и время на то, что уже, в сущности, не было нужно ни ему, ни одиноким родительским могильным холмикам в далекой, забытой Богом и людьми деревеньке Березовке. Пенсию на кусок хлеба Василий Лаптев сам себе заработал, надеясь в душе, что и доброе имя – тоже…
У каждого человека имеется свое место под солнцем. Для Василия Ивановича Лаптева это крылечко отчего дома.
Здесь, в заброшенной деревеньке, где уже не осталось ни домов, ни людей, с ранней весны и до самых заморозков он проводит каждое лето, берет на работе отпуск без содержания и заводит временное немудреное подсобное хозяйство – сажает картошку, ухаживает за курами, растит поросят.
Здесь, вдали от городской суеты и людских глаз, его душе спокойно и тепло. Здесь отступает страх, и не терзает боль…
Надежда СЕЛЕЗНЕВА.
