Празднование отсевной в Верх-Аллакском сельсовете напоминало большой фестиваль под открытым небом — на поляне за главным селом яблоку негде было упасть. Несколько «сцен» с выступлениями местных талантов, общение, концерты артистов из городской самодеятельности и атмосфера единения. Увы, помнят об этом только старожилы. Они же помнят имена исчезнувших с карты посёлков, окружавших Верх-Аллак. Ныне от них остались только Михайловка с последней жительницей и 3-й Интернационал — дружная деревенька, где тридцать оставшихся жителей создают свою атмосферу. Это один из последних уголков истории былой эпохи, ещё не преданных забвению.

— «Коммуна» всегда была дружной, — вспоминает староста поселка Маргарита Ломоносова.

Мы заехали в 3-й Интернационал, возвращаясь из последней командировки в Верх-Аллак. Тогда мы поднимали тему исчезающих деревень, в которой красной строкой звучит вопрос — стоит ли спасать вымирающего динозавра. О «Коммуне» — так по-старинке называют 3-й Интернационал местные  — мы тоже были наслышаны. После прогулки по чистым улочкам и знакомства с местными жителями язык не поворачивается назвать посёлок динозавром, и уж тем более вымирающим. Секрет долголетия этого маленького населенного пункта и его «сопротивляемости» ветрам времени заключён в том, о чем нам сказала Маргарита Ивановна — «Коммуна» была и остается дружной.

— Мы всё делаем сообща, — уверила нас староста, знакомя с поселком и его обитателями. — И порядок на улицах поддерживаем, и праздники вместе отмечаем. Нас здесь всего около тридцати человек живет по факту. Можно сказать, одна большая семья.

Молодежи здесь почти нет. У жителей «Коммуны» одна история, одни воспоминания. Сам 3-й Интернационал — это маленький и очень аккуратный анклав, очерченный ухоженными огородами, как соляным кругом, от призраков рухнувшего колхоза имени Ленина…

РОДНОЙ НЕРОДНОЙ ДОМ

Любовь Ганина, к которой мы наведались в гости,  живет здесь с 1959 года. Она не уроженка села, но именно «Коммуну» считает своим домом — здесь она поселилась со своим молодым мужем, здесь родились и выросли её дети.

— Я приехала сюда с супругом из Кемерова, хотя какое-то время в детстве жила на Алтае, — вспоминает Любовь Ивановна. — Плохо помню, почему, но папка бросил семью, когда я была совсем маленькая. Маму со всеми домочадцами он выслал в деревню в Зональном районе — её, небось, уже тоже давно нет…

Девочку Любу непутёвый отец любил больше всех и оставил с собой в Кемерово. Хотя, судя по детским воспоминаниям нашей собеседницы, любовь он выражал странным образом.

— Иногда всплывают такие моменты… Папа вечером примостит матрац на пол, водой его обольет и в сухую серединку меня уложит. Посреди ночи вода высыхает, и тогда на меня со всех сторон лезут клопы и кусают. Я кричу: «Папка! Папка!». А его и след простыл… Потом, когда подросла, поняла, что он по девкам бегал… Годы были военные, но его не призвали на фронт, оставили по брони. В Кемерово я пошла в школу, но едва успела закончить первый класс, как отец выслал меня в деревню к маме. А тогда деревни-то какие были — и школа, и больница…

На Кузбасс Любовь вернулась уже взрослой девушкой, устроилась работать санитаркой в больницу. Там она подружилась с товаркой по работе, которая приехала в Кемерово из 3-го Интернационала, потом случайно познакомилась с её односельчанином.

Ностальгия Любови Ганиной по большому городу растаяла в заботах о семье.

— Толя однажды в кино меня пригласил, — рассказывает Любовь Ивановна. — А вместо этого пришел со сватами и стал звать замуж. Я сначала оробела и отказывалась, но Толя был настойчив. В восемь вечера они ко мне пришли, и только в четыре утра я ответила «да». Вот так и связала свою судьбу…

Отыграв свадьбу, молодожены решили поселиться в родном для главы семьи селе. Любовь Ивановна вспоминает, что их встречала вся «Коммуна»: люди толпились на улице, в ограде, в доме — все глазели, как Анатолий вернулся домой с молодой женой. В общем, приняли дружно.

Едва уволившись из больницы в Кемерово, Люба устроилась на ферму. Работала дояркой и пояркой — так называли тех, кто ухаживал за телятами. Поселились сначала у родителей мужа, но при этом получили в свое пользование внушительный огород. Кроме самых необходимых для пропитания посадок, посеяли на делянке табак.

— Первый же урожай табака сдали на шесть тысяч, — говорит наша собеседница. — Это большие деньги были по тем временам. Первым делом купили свой дом. Вот этот самый, где мы сейчас с вами сидим… Муж мой давно уже умер, осталась одна. Хорошо, что дети живут рядом, помогают мне по хозяйству.

По словам Любови Ганиной, по родномуКемерову она скучала только на первых порах. Потом в молодой семье появились дети, и за заботами и делами воспоминания о большом городе, о покинутых родных и друзьях стали меркнуть. Важнее стало то, что здесь и сейчас.

СВОЙ СРЕДИ СВОИХ

В доме Андрея и Галины Шенкнехт мы услышали знакомую историю детей из семей  депортированных русских немцев. Глава семьи всё детство и молодость прожил с клеймом «чужого среди своих», он имел возможность уехать в родную по крови страну, но остался, опасаясь и там получить тавро изгоя. И вообще, несмотря на невзгоды детства и отрочества, он твердо исповедовал принцип: «Я здесь не родился, но пригодился…

Семья Шенкнехт переехала в 3-й Интернационал в 1948 году из Аллака. На Алтай же он вместе с родителями прибыл этапом с Поволжья, из поселка Розендам, мальчику было всего два года. Сам он, разумеется, не помнит те страшные дни, когда немецкие семьи, веками обживавшие вечно голодное Поволжье, вынуждены были бросить свои дома, хозяйства, ценности, взять в руки котомки с самым необходимым и уехать в неизвестность.

Чета Шенкнехт и не думает о своей родине “по крови”.

Странно, но сам Андрей Иванович, похоже, не чувствует такой уж глубокой обиды на вопиющую и исторически сложившуюся несправедливость. Хотя родители не обделяли его информацией.

— Я с детства много знал о судьбе немцев в России ещё с царских времен. А о годах Великой Отечественной войны знаю от отца с матерью. Тогда ведь многие отказывались уезжать, но нам пригрозили бомбежкой. Для подкрепления угрозы прислали авиацию…

Семью Шенкнехт судьба забросила в Аллак.  Мальчик рос и постепенно знакомился со всеми «прелестями» статуса изгоя. Мальчишки на улице обзывали фашистом и всячески задирали — дети могут быть невероятно жестокими. Приходилось драться, вытирать кровь и слезы обиды. И терпеть.

Война прошла, отношение сибиряков к русским немцам в корне не изменилось, но хотя бы выровнялось. Уже здесь, в 3-м Интернационале, Андрей начал работать на ферме сразу же, как окончил семилетку. Стал разнорабочим. В 16 лет уже лихо метал скирды. Потом армия. Демобилизация. Знакомство с милой девушкой Галиной. Свадьба, дети.

— Сразу после службы я пошел работать на ферму в овчарню и «задержался» там больше чем на сорок лет, — рассказывает Андрей Иванович. — У нас ведь были хорошие результаты, получали по 150 ягнят от овцематки, по 7,5 кг шерсти с овцы. Помню, уже в послесоветское время к нам в колхоз приехала  корреспондент, пообщалась и со мной — я как раз овец пас. А потом вышла статья под заголовком: «Колхоз имени Ленина держит овец для экзотики». Мне тогда досадно немного стало — ведь мы давали доход! Какая экзотика?

Впрочем, сейчас здесь ни овец, ни коров, ни свиней, ни лошадей. Действительно, экзотика. Андрей Иванович сетует, что дети скоро не будут отличать свинью от овцы, а корову от кобылы.

— Мы, помню, часто с мужиками песню пели известную: «Зачем развалили деревню страны, такого не знали во время войны…». Ведь правда, во время войны на коровах пахали. Во что бы то ни стало земля под пахоту  обрабатывалась. А теперь поля зарастают бурьяном, лесом.

Андрей и Галина Шенкнехт с обычным для села гостеприимством наливают корреспондентам чай, угощают сладостями. С языка рвется избитый вопрос — не возникало ли желание уехать в Германию?

—Нет, — решительно ответил «русский немец». —  Дети наши, помню, всё об этом говорили, мол, надо уезжать из России. А я ответил раз и навсегда: «Без меня никуда не уедете. А я здесь хоть и не родился, но пригодился».

В самой что ни на есть русской семье Шенкнехт ныне пятеро детей, пятнадцать внуков, шесть правнуков (полагаю, последние цифры будут только расти). За чаепитием нам показывают фотографию, на которой запечатлены четыре поколения семьи.

—На снимке, правда, тринадцать человек не хватает, — рассказывает Галина Ивановна. — По одному у нас все бывают, но вместе собраться очень сложно.

Заброшенные дома – неизбежный атрибут любого села.

— Какая у нас деревня была, какой народ дружный, — Андрей Иванович всё ещё в плену ностальгических воспоминаний. —  Помню, я только с армии домой приехал. Уже поздняя осень была, а хлеб ещё не весь убрали. И валки снегом привалило. Председателем колхоза тогда был Марков Михаил, он и говорит бригадиру: собери народ, чтобы валки переворачивали и комбайну ход давали. Тот руками развел: где, говорит, я столько людей соберу? А вышли все. Сами, без принуждения. Я ещё в военном бушлате был, даже переодеться дома не успел — и тоже в поле пошел.  Председатель  всегда хвалил «Коммуну» за то, что дружно всё делаем. Сейчас колхоза нет, но зато в людях осталось понимание, что делать нужно всё сообща. Так мы и живем…

На колени запрыгнул кот — шерстяной атрибут домашнего уюта. Он, ещё один кот, собака и небольшой курятник — вот и всё нехитрое хозяйство четы Шенктнехт. На стенах висят фотографии разных лет — материальное воплощение воспоминаний о тех временах, когда празднование отсевной походило на большой фестиваль.

Максим ПАНКОВ. Фото Александра ЖДАНОВА.

 

 

  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •